В "первой жизни" этого пса, метиса келпи и хилера, звали Талли Хо. Его владелец, полковник по фамилии Каммингс, привез его в австралийский городишко Дампьер.
В Дампьере жизненные пути полковника и собаки разошлись. Талли любил дороги и машины. И любил передвигаться в машинах по дорогам.
В Дампьере он всецело отдался этой страсти, и быстро познакомился с водителем грузовика по имени Джон.
Джона пёс выбрал своим новым хозяином, сменил имя Талли Хо на прозвище "Рыжий Пёс" и начал колесить вместе с ним по дорогам западной Австралии. Вместе они прожили несколько счастливых — надо думать — лет. А потом в один печальный день 1975 года Джон насмерть разбился на мотоцикле. Пёс так и не понял, куда делся его хозяин…

Каждый год, 31-го декабря мы с друзьями ходим в баню. И каждый год бани эти разные.
То это грязная, ЖЭКовская мойка со свистящими окнами и тугими, ржавыми кранами, то модная сауна с вялеными натюрмортами и ЖК телевизором на стене, а иногда бывала и нормальная, деревенская с не струганными досками, без блэк-джека и шлюх. Всякие то есть бани.
Но сегодня мы решились на полный экстрим.
Мы собрались попарить трудовые тела в нашей промстроевской бане и поэтому взяли бухла чуть больше, чем положено для полетов в Ленинград.
Надо сказать, что это помывочно-культурное заведение представляло собой необычное сочетание русской псевдоготики и гаражных нанотехнологий. Географическая суть нашей бани заключалась в пограничном состоянии.
Если с гугль-переводом, то это был большой гаражный бокс, в котором наши промстроевские умельцы сварили собственно парилку, комнату отдыха, бассейн и прочую атрибутику. Все это они облагородили вагонкой и пеноблоками.
Короче, заходя в сей бункер, граждане попадали в настоящую уютную баньку с паром и баром. Ну собственно а что ещё нужно?

Я спас от фатального обезвоживания всю семью бывшего КГБэшника Юрия Тарасовича – привез ему на дачу пару упаковок воды.
Сидим на кухне, пьем чай.
Кстати сказать, я давно заметил, что все наши спецслужбы начиная от КГБ и заканчивая ГРУ, ФСО и ФСБ, почему-то обожают пить чай и не просто чай, а из разных листьев и кореньев. При чем все они очень тонко в нем разбираются. Просто бабки-ежки какие-то, только вместо - «чуфырь-чуфырь» они приговаривают - «эх, хорошо, какой аромат…» Сколько я с ними не пересекался, все - либо тащат на стол закопченный чайничек, либо говорят – «жаль времени мало, а то я бы вам такого чайку заварил…»
Наверное это пошло еще с того бойкого солдатика, который к Ленину с чайником приставал…
Но вернемся на дачу. Пока я вас тут отвлекал беседами о чебреце и мяте, Юрий Тарасович уже вовсю ругал свою правнучку, за то, что та пыталась убить бабушку…

Канда – небольшая река Кольского полуострова, впадающая в Кандалакшский залив Белого моря. От основной трассы до поселка геологической партии всего 14 километров, но дорога, особенно летом, отнимает около полутора часов на вахтовом Газ-66. С середины пути, как раз от слияния Канды и совсем крохотной Лобки, начинается подъем на небольшое плато под Неблогорой. Семь километров валунов, вперемешку с промоинами и непредсказуемыми грязевыми ваннами, который трудно назвать дорогой в обычном понимании. Перепад высот от слияния речек до поселка - около двухсот метров.
Красивый широкий плес, перед которым Канда делает поворот на 90 градусов, с другой стороны принимает Лобку, выныривающую из-под старого, почти сгнившего, моста времен повальной мелиорации. Рядом мост через Канду, на четырех срубах забутованных булыжником – тоже старый и разбитый.
Излюбленное место браконьеров и рыбнадзора. Форель, сиг – осенью поднимающийся по Лобке в Вуд-озеро, и, конечно, семга, заходящая в реки на икромет. Запрет на ловлю был полный, за исключением лицензионного спортивного лова.
Это новшество, докатившееся с «перестройкой» в самую глухомань, вызывало раздражение и недоумение. Иностранцы, добыв на спиннинг рыбину и снявшись с ней на камеру во всех возможных ракурсах, отпускали ее обратно в реку.

Меня всегда восхищали люди способные решить в реальной жизни загадку про волка козу и капусту.
Даже рыбы, у которых хватило рыбьего мужества решиться и к чертовой матери разорвать губу, чтобы соскочить с крючка, тоже не могут не вызвать биологического респекта…
Кстати, один ихтиолог мне рассказал, что у любой рыбы попавшей на крючок (если ее конечно поймали не за желудок), хватит сил порвать губу и уйти на дно, но это ужасно страшно, поэтому большинство из них предпочитает плыть по пути наименьшего сопротивления и боли – прямо в котелок с ухой…

Много лет назад я снимал в Ростовском госпитале репортаж о покалеченных на чеченской войне солдатах.
Безногие пацаны были очень рады новому развлечению – появлению в их палате съемочной группы из Москвы. Они шутили и смеялись, но сами попадать в кадр не спешили - смущались, показывая свои забинтованные культи.
И даже я, который и глухонемого может раскрутить на интервью, пасовал перед ними и чуть-чуть стеснялся своего полного комплекта рук и ног…
Вдруг кто-то сказал и все подхватили: «Сейчас из «процедуры» прикатится Колобок, он вам по любому даст интервью про свой геройский подвиг»

Сегодня трудно в это поверить, но факт остается фактом: каков бы ни был накал общественных страстей в разные периоды правления Бориса Ельцина, в действовавшем в 1990-е годы законодательстве в принципе отсутствовало понятие «экстремизм» и не было никаких государственных структур, занятых борьбой с «экстремизмом», профилактикой «экстремизма» и т.д. Понятие «экстремизм» практически не упоминали и специалисты, занятые анализом общественных процессов. В электронном каталоге Научной библиотеки МГУ им. М.В. Ломоносова удалось найти только три книги, посвященных России и изданных до 2001 г., в названиях которых упоминалось бы слово «экстремизм», причем одна из них посвящена «белой» эмиграции межвоенных лет: «Политический экстремизм в России» А.М. Верхов-ского, А. Папа и В.В. Прибыловского (Москва, 1996), «Феномен экстремизма» под ред. А.А. Козлова (Санкт-Петербург, 2000) и «Белый террор? Политический экстремизм российской эмиграции в 1920—1945 гг.» Ю.П. Свириденко (Москва, 2000). Больше не было практически ничего; расплывчатость, беспредметность и крайняя субъективность термина «экстремизм» были вескими причинами, побуждавшими ученых воздерживаться от его массового использования.

Что бы я там ни писал про квазиглюонные книги, бумажные мне милее. Дело привычки, естественно.
Плюсы электронных книг – бесспорны. Отдельные минусы (вроде невозможности читать под душем и восприимчивости к электромагнитным импульсам во время атомных бомбардировок) скоро будут исправлены. Но есть четыре мелочи, которые бумажная книга делает лучше. Эти пустяки опять же очень субъективны, но тем не менее.
Во-первых. Подарить другу на день рождения текствой файл с книгой – довольно идиотский поступок. Как ни крути. (Хотя, кто ее знает, эту молодежь с огромными дырами в мочках ушей и рядами железных скрепок на лбу. Может, это у них считается нормальным. А дай такому юноше бумажную книгу, он ее съест, если, конечно, она не выпадет в процессе жевания сквозь дырки в щеках.)

Заходит учительница в класс, начинается урок. Шум, гам, и все такое, картина для большинства из нас знакомая. Учительница стоит в дверях, молча, смотрит на весь этот цирк. Кто-то орет:
- Атас!
Кто-то в ответ:
- Да и до пизды!
Учительница идет к своему столу, раскладывает журнал, свои бумаги. Потом тихо так говорит, выделяя двух крикунов из общей массы:
- Иванов и Петров, можете стоять, остальные садятся. Здравствуйте, дети.
Крикуны остаются стоять.
Учитель:
- Итак, сегодня у нас будет дискуссия. Так как Петров первый использовал нецензурное определение половых органов женщины, он будет защитником, а Иванов – обвинителем. Имеете право вызвать по два помощника себе.

Вчера валялся в ванной и перечитывал Пратчетта. И понял, что кот Грибо, о котором там так много, невозможно напоминает мне Василия Ебического. Вроде как Терри-наше-все-Пратчетт с Васьки писал.

Когда я жил в общаге (самостоятельности хочется, а денег на съем нормальной квартиры не было), ко мне прискакало маленькое дикое взъерошенное черное пятно. Сожрало кусок рыбы, перевернуло кактус, нагадило в углу и осталось жить.

Пятно выросло в котяру, о котором до сих пор с содроганием вспоминают все друзья и брат. Брат так вообще иначе, как "бультерьер сраный", его не называл.

Я ж не кошатник в классическом смысле. Мне вот эти все котики в вазах, диванные персы и прочие выставочные предметы неинтересны. Мне животные интересны в их естественной среде обитания. Там, где смерть реальна, за едой надо бегать, а самку трахают по своей воле, а не потому что хозяйка захотела срубить бабла на котятах/щенятах. Животные мне интересны как животные, без всего этого слюнявого очеловечивания "ой, собачка стоит на задних лапках", "ой котик бегает в колесе", "ой тюлень играет мячиком". Без "он такой умненький", "он все понимает" и прочего приписывания животным человеческих качеств.

Первый раз я угодил на нары в статусе "наркобарона" по ч.3 ст. 228 УК РФ (сбыт наркотиков в особо крупном размере). Предыстория такова. С 2002 г. я издавал в г. Ноябрьске газету "Вольный город", в которой писал всякие гадости про местную и не только местную власть. Газетка людям нравилась, редакцию буквально завалили письмами, в которых читатели просили осветить ту или иную тему и рассказывали массу интересных подробностей про чиновников и их темные делишки. Чиновникам это, естественно, не нравилось и они попросили начальника УВД разобраться с "грязной газетенкой", у которой такой "неправильный угол зрения". Тот не стал себя утруждать и тупо приказал выследить и изъять тираж газеты. Второй номер газеты мусора накрыли.Но, поскольку его доставляли в город частями, им в руки досталась лишь половина, так что ничего, кроме вреда, для власти от этого не было. Дефицит скандальной газеты только подогрел к ней интерес и газету стали передавать из рук в руки, широкое хождение получили даже ее ксерокопии.
Третий номер я с удовольствием посвятил ментовскому беспределу в городе, а на первой странице разместил вот такой добрый коллаж на местного "шерифа" полковника Воробьева. Тому это, естественно, очень не понравилось.

Мне никогда прежде не приходилось сталкиваться с милицией, и я до последнего оттягивал визит к участковому. Но так уж получается в нашей многострадальной – если ты сам не хочешь идти в милицию, то милиция придет за тобой. Сначала они забрали в отделение продавца. Всего через два дня после того, как парень вышел на работу. Ему объявили, что назначат «козлом отпущения» за все грехи владельца палатки, и подбили второй глаз. Хорошо, что он был тертым калачом – и не подписал ни одной бумажки. Хотя ему подсовывали их – и немало. Ничего не добившись, они его немного попрессовали (мне вскоре ждал куда более жесткий прессинг) и отпустили восвояси, но попросили передать мне, очень настоятельно, что ждут меня на разговор, «и не дай бог мне не явиться»... Потом ночью они приехали на вторую точку – и закрыли ее, угрожая просто сжечь на месте, и пообещали утром палатку вывезти. Причем, вывезти вместе с товаром, и так, что я никогда не узнаю, где она. Угроза была отнюдь не пустой, такие вещи чувствуются. Больше откладывать было нельзя. Поэтому я сказал, что хозяин палатки непременно придет на разговор в отделение завтра же – и «занесет». Это слово возымело волшебное действие. «Вот и отличненько», - потирая руки, как сытые мухи, бывает, трут лапки, менты уселись в свой желто-синий УАЗ и отчалили. Однако облегчения я не почувствовал – предстоял тяжелый разговор в кабинете участкового…

Шахтерский поселок в пятидесяти километрах от Тулы, лаконичное, информативное названье «Третья Шахта». Если быть точным – это между второй и четвертой. Щитовой домик на две семьи, десять соток, небольшой сад, огород. Место рождения моей супруги Валентины, дом ее родителей.

Теща Надежда Парменовна, мастер ОТК на кожевенном заводике, и тесть Кузьма Тихонович, пенсионер. Топонимика местности не оставляет сомнений в его прошлом. Шахтер. Горный мастер, положивший на алтарь угольной промышленности двадцать семь послевоенных лет. Пройдя в плену через четыре немецких концлагеря, чудом избежав длительной командировки в края вечной мерзлоты (искать под землей не стали – там тоже работа не сахар), тесть сохранил характер ровный, голоса никогда не повышал. Выпить любил. От привезенной нами «казенки» не отказывался, но угощал всегда своей, настоянной на зверобое самогонкой. Героическими усилиями Надежды Парменовны исходный продукт настаивался и выдерживался в неизменном объеме до нужной кондиции для нас – дорогих гостей с Севера. Дело в том, что переход количества в качество Кузьма Тихонович трактовал весьма неординарно.

Еще на первой стадии производства, когда бражка удалась (что бывает, далеко, не всегда), приятна на вкус, играет и насыщена мелкими пузырьками, как газировка, с ней происходили необъяснимые явления.

Первый опыт у потребления алкоголя пришелся на шесть лет. Не по собственной воле, хотя и не вопреки любопытству. Трое старших братьев, «оттягивались» после удачного месячного промысла в тайге. Более трех тонн кедрового ореха было добыто и удачно реализовано. Каждый получил свою заработанную долю в личное распоряжение, хотя все еще были не женаты и жили мы общей семьей. Я был седьмым ребенком – «последышем». Разница в возрасте с третьим братом составляла десять лет. Вряд-ли стоит говорить о разности интересов и пристрастий. Большой золотоплатиновый прииск, все на виду. «Фартовые» ребята не могли упустить случай покрасоваться перед девчатами.

Новенькие кожаные пальто, почти до пят, белые шелковые кашне, диагоналевые костюмы, длинноносые индийские «корочки»; картинка этого дня, отчетливо зафиксированная памятью.

Я в одиночестве играл за сараем на огороде, куда братья устремились, не заходя в дом, чтобы завершить удачно проведенный день. Средний извлек из-за пазухи литровую бутылку венгерского вермута, старший, из широченного кармана кожаного пальто, пивную кружку. У младшего в карманах нашлись две вилки; на одной был наколот здоровенный соленый огурец, на другой два куска жареной рыбы. Все эти атрибуты «культурного досуга», видимо, были «позаимствованы» в приисковой столовой, где всегда, под пельмени ручной работы, можно было выпить принесенное с собой спиртное.

Мальчик, куда спешишь? Бежишь куда, спрашиваю? Что за шайтан-ящик куда тащишь? Что? Сервер? Вах, слово какое! А со старым акыном поговорить? Может, он тебе и по этому поводу найдет что рассказать?

Присаживайся, коробка свой в сторону двигай, чай наливай. Жаль, что сегодня самса не принес, ладно, в этом матааме свой самса неплохой есть. Да понимаю, понимаю, что сегодня ко мне не собирался, понимаю. Кальян кури, угощайся. По-прежнему безналоговый и с травкой правильной – оттопыривает, так сказать, чакры твоего мировосприятия в нужную сторону.

Так сервер-мервер зачем таскаешь? Физкультурка такой? Что? Свобода нашел? Где, на Луне? В Интернете? Ха-ха-ха! Вот насмешил, мальчик, вот насмешил! Кто в твой глюпый мозг только такой бредовый мысль внедрил? А впрочем, понятно – недослушал старого акына, верхушек нахватался, а вглубь смотреть не хочешь, история совсем не знаешь и сам себе правильный вопрос не задаешь.

Довелось в молодости отведать финский брусничный ликер. Настоящий. Знакомые привезли из командировки. Большая редкость по тем временам. А что такое 07 на десяток человек? Только губы помазать… Женщины, несмотря на крепость напитка 38 градусов были в полном восторге. Мужчинам досталось немного, но вкус и аромат оставили впечатление на всю жизнь и долго будоражил мой пытливый ум.

Сделай сам! Нормальная реакция русского человека на подобную ситуацию. Тем более, исходного материала – брусники, в удачное лето, собирали до 30 ведер.

Ни тени сомнения в успехе задуманного. Двадцатилитровая бутыль, наполненная спелой, уже обожженной первыми заморозками брусники, щедро пересыпанной сахаром, стала первым этапом на пути производства. Никакой воды! Сироп должен быть полностью натуральным. Времени на это требуется 2-3 месяца. Весь литр наличного спирта был срочно переведен в категорию неприкосновенного запаса.

Наконец ингредиенты готовы, приступаем ко второй фазе священнодействия.

Эта история случилась в уездном городе N, славном своими цирюльнями и похоронными конторами. Барышня по имени Оленька печально сидела у окошка и думала о том, что жизнь кончена. Вот уж год, как от нее ушел муж Васенька и проблесков личного счастья на горизонте видно не было. Холостяки уездного города были педантично пересчитаны невестами и вдовами, а женатики с вечно шныряющими глазками походили на карманников. Оленька свернула «окошко» и погрузилась в воспоминания: десять лет жизни с Васенькой вспоминались скучно как давешний дождик. А ведь когда-то она дерзила и дерзала, сводила с ума и строила воздушные замки... Оленька набрала в поисковике «Замуж за рубеж» и побрела по сайтам. Она смотрела на портреты разноцветных мужчин, а перед глазами стояли Елисейские поля, калифорнийские пляжи и пятизвездочные гаремы на фоне нефтяных вышек.

В семидесятые годы как-то поехал на охоту в тайгу на соболя, белку… Своей собаки не было, договорился взять в аренду замечательного пса Байкала. Пёс был редчайший: шел на всё — на белку, соболя, медведя, лося — охотники знают, какая это редкость даже для сибирской лайки. Договорился с хозяином, дядей Сашей, что он будет проезжать верхом дня через три мимо моей избушки. У дяди Саши ноги болели, так он охотился верхом на лошади и с двумя собаками — одна собака зверя ищет, а другая привязана к седлу, и когда поисковая собака зверя посадит, эта ведёт к ней по прямой в тайге.

И вот мы с Байкалом на другой день к вечеру добрались до избушки, где нам жить и охотиться, поужинали, что с собой было, и легли спать. Наутро встали, я позавтракал, а пса кормить нельзя — собаки на охоте едят раз в сутки вечером. Хорошо мы с ним поохотились, взяли белок, соболей, вернулись в избушку, я ободрал белок и бросил несколько тушек Байкалу. Он посмотрел на белок, на меня, повернулся и ушёл за избушку, туда, где он спал в предыдущую ночь. Ну, я внимания не обратил — захочет есть — съест.